НАШ БАКЕН

         Скучаю о рассказах про Бакена…

         О нем могут многие увлекательно рассказывать, но разве может, кто другой поведать вам о нем так точно, как делает Омаш?! Он рассказывает страстно и с умилением, так, что испытываешь одно удовольствие. Как только начинают блестеть его мышиные глазки и шевелиться реденькие усики, сразу начинаешь догадываться, что речь пойдет о Бакене. Но, не услышав рассказа о Бакене, можно многое потерять. Ты вправе спросить: кто же такие Бакен и Омаш? Омаш самый младший из семи братьев нашего очага, а Бакен первенец. А их возраст? Вот что говорит об этом Омаш: «Когда Бокен родился, кончилась война». А Бакен говорит: «С рождением Омаша вступили в оборот новые деньги». Одним словом, один из них – ровесник послевоенным мирным дням, а другой – сверстник ныне действующим в обороте деньгам, то есть разница в возрасте между ними, ни мало ни много, а целых 16 лет. Понимаю, найдутся и такие, кто скажет: откуда, мол, такая похожесть братьев друг на друга и что за привязанность друг к другу, когда у них большая разница в возрасте? Но, не зная Бакена и Омаша, так рассуждать нельзя. Предположим, от одной кобыли могут родиться один белый, а другой черный жеребенок, но эта же кобыла может принести белого и двух черных жеребят. Тогда почему же братья не могут быть похожи друг на друга, как две капли воды?  По-моему, ведь людей сближают не только родственные отношения, не родопринадлежность и землячество, а схожесть характеров, общие стремления. Вот Бакена и Омаша объединили их характеры, то есть они запряглись в одну упряжку.с самого начала поводырем Омаша стал сам Бакен…

         До сих пор помню, Омаш тогда пошел в первый класс, а Бакен женился и переехал в райцентр. Потом у Бакена родился ребенок, а сним надо нянчиться, для этого нужна нянька. Где найти такого человека?.. Тогда Бакен-«отец» приехал в родной очаг, сунув в руки смирно сидевшему Омашу пять конфет и опять орехов, сказал отцу: «Дай мне этого черного мышонка, буду учить, сделаю из него человека». В то время Бакен работал, по его словам, «преподавателем в автошколе», и родители были не против, чтобы их младший сын воспитывался у «преподавателя». Вот так восьмилетний Омаш ушел из родительского дома, чтобы стать «человеком». И действительно, в скором времени мы все стали понимать, как наш младшой становился «человеком». В каждый свой приезд что-нибудь да выкинет новенькое. Всегда плутовато улыбался, успевал всех рассмешить. Ни дать ни взять маленькая копия Бакена. «Как он похож на непутевого Бакена, словно тот его выплюнул», — ухмыляясь, говорил отец. «Бакен, если не плюнет, так обязательно чихнет», — игриво парировал Омаш. Потом он окончил школу, но и тогда не расстался с Бакеном. Внимательно просматривая аттестат Омаша, Бакен обрадовался: «Молодец! Точно как у меня. Дисциплина – «отлично», по труду – «отлично». Для шофера и это пойдет…», — решил он и устроил того в автошколу. После окончания Бакен посадил его рядом с собой на «КрАЗ». Вдвоем они ездили в дальние рейсы, в пути всегда подбадривали друг друга. На людях они заочно говорили лестные слова, часто употребляя фразы: «Если не веришь, спроси у Бакена», «Если считаешь, что это неправда, то Омаш этому свидетель», удивляя всех своими рассказами. Вот в таких случаях у обоих весельчаков словно открывалось второе дыхание.

         «Ох, и времена же были», — с тоской вспоминает сейчас ту пору Омаш. «Эх, не было бы автолавки…» — морщится Бакен. Да, есть на это причины. Но зачем сразу переходить на грустный разговор. Сначала хоть немного познакомимся с его внешностью. А то он ведь может и так сказать: «Кто меня узнает по невыразительным, пустым словам?»

         Внешность Бакена я подробно описывать и приукрашивать не буду, потому что он тоже, как и мы все, смертные, человек из мяса и костей. А если говорить о его особенностях, мне часто вспоминается один вот такой случай…     

         Прошлым летом, когда я ездил в аул, Бакен встретил меня в районном аэропорту. И рядом с ним крутился Омаш. Я шел в село с двумя чемоданами в руках, Бакен нагнулся, чтобы взять их, и задел щетиной мое лицо. Мне показалось, что он хочет меня поцеловать, и я прижался к нему. Но он шепнул на ухо:

Бакен идет широким шагом, а мы бежим за ним и не можем догнать. Если со стороны посмотреть, будто пешие бегут за всадником. Бакен раньше нас дошел до машины и поставил чемодан возле кабины. Омаш показал указательным пальцем на чемоданы: мол, что будем делать с ними? Бакен, ухмыляясь, сказал:

И правда, левая сторона кабины, куда сел Бакен, накренилась.  А когда мы с Омашем сели с чемоданами на правую стороны, она выровнялась.

– Ой-ей, Баке, в вас все сто килограммов, — сказал я, когда машина тронулась с места. Бакен тут уж разошелся, не удержать. Толстые губы выпятились:

– Вот тебе и родня. Если что-то имеешь – завидуют, а если нет – ничего не дадут. А если и дадут, то обязательно часть урвут для себя, — сказал он и нажал на газ.

– Ау, Баке, что случилось? Что я такого сказал? – смутившись, спросил я.

– Если бы сказал лишнее, разве я бы так расстроился? Дело-то ведь в унижении и, если хочешь, в оскорблении.

– Кого унизил, кого оскорбил?! – я тоже повысил голос.

– Эй, скажи ты ему, сколько я килограммов вешу, — Баке повернулся к Омашу.

Омаш, хитро улыбаясь, посмотрел на меня.

– Зимой, когда сдавали на мясо гнедую кобылу Бакена, его тоже взвешивали, так он тогда весил сто пять килограммов. А ты говоришь – сто. Думаешь, так просто потерять пять килограммов?

– Молодец, черный мышонок! – Бакен от всей души рассмеялся.

Омаш тоже заржал, словно он вернул тому потерянный вес мяса. Бакен, сильно сжимая руками руль, внимательно посмотрел на мои чемоданы, потом свернул на узкую проселочную дорогу. Видимо, успел заметить мой вопросительный взгляд.

Я понял: они что-то замышляют. «Вот те на! – думаю. – Мне надо было остановиться у большого отцовского дома, который стоял на центральной улице, но теперь не было выхода, придется остановиться у Бакена».

– Утром Бекбаева видел, Баке. Из Семипалатинска только сегодня приехал, — Омаш ловко повернул беседу на другую тему.

– Что говорит? Уже больше не сердится? – спросил Бакен и рассмеялся.

– А что ему говорить? Я, мол, и раньше слыхал, говорит, что твой брат пройдоха, но никогда не думал, что он еще и лгун. Он от злости почернел и ушел.

– Знаю, есть у него основание злиться на меня, — сказал Бакен. – Если шесть дней ходить пешком между аэропортом и аулом, ты тоже будешь не рад.

– Смейся, смейся! Если ты смеешься над ним, люди смеются над тобой и, насмехаясь, говорят, как Ходжа Насреддин. Об этом ты не ведаешь, доволен лишь тем, что старика заставил ходить пешком шесть дней. – реденькие усики Омаша зашевелились.

Чувствую: или он сердится на брата, или стыдится за него. Но Бакену все это до лампочки, сидит себе и трясется вместе с машиной.

– Ты что, думаешь, я его хотел обмануть? – сказал он спокойно. – вся вина моя в том, что хотел его отвезти бесплатно в город. Пусть он ругает не меня, а председателя рабкома, который вот уже целую неделю не дает мне покоя.

– При чем здесь председатель? Не ты ли своими обещаниями морочишь всем головы, — осуждающе сказал Омаш. – Вообще, скольким людям в день ты даешь обещания?

– Сколько просят, столько и даю. Я не употребляю слово «нет», вот и обещаю.

– Это как повезет. У меня ведь нет плана, чтобы в день стольким-то людям сделать добро. Если за день услышу хоть одно доброе слово, я и этим доволен.

– Эй, что он говорит, какую чепуху плетет, а? – Бакен гневно посмотрел на Омаша.

– По-твоему, я людям делаю добро только за плату, так? Значит, любая доброта должна  быть оплачена, а? Такая доброта – не доброта, а лишь только показуха, дорогой. Понял? И не надо, родной, чтобы я надевал красивый чапан, который не греет.

Лицо Бакена заметно изменилось, толстые губы опять выпятил, зубами заскрежетал. А Омаш, только что смотревший  на брата недовольным взглядом, вдруг заулыбался.

«О боже, да они же натуральные артисты! Как они быстро меняются», — подумал я.

– Ладно, ладно, Баке, успокойся. Я просто хотел пошутить, а он уже и шпоры навострил. – Омаш положил руку на сутулое плечо брата. А он как конь, которому села на спину птичка, повел плечами. 

– Ниже, чуть ниже… Да, в этом месте… стукни раз-другой. Во, во, молодец! Молодец, черный мышонок, — сказал он, словно почувствов какое-то блаженство. Потом, опустив баранку, широко расставил руки и сказал:

Омаш сначала прокашлялся, потом прищурился и, улыбнувшись, начал свой рассказ:

– На прошлой неделе Бакен собрался ехать в город. Откуда-то об этом узнали сельчане, может быть, Бакен сам всех оповестил? Кто знает… Но как бы то ни было, вечером к нам в дом стали приходить люди. У всех то сумки с мясом, то мешки с картошкой. Просьба у них одна: «Баке, доставь это сыну». А у Бакена ответ один: «Не беспокойся». А я занят только тем, что рассовываю в автолавке эти гостинцы и посылки. Вот таким образом поздней ночью машина Бакена превратилась в вагонетку, которая только что приняла груз из самолета. «О всевышний! Мясо-то быстро портится, если выезжать, то надо утром рано по холодку», — говорит Бакен, поглядывая на мясо… Он, бедняжка, потерял всякий покой. Утрмо рано мы вышли всей семьей провожать Бакена, как будто он отъезжал в Мекку. Он долго-долго махал рукой из кабины, будто не желая расставаться с нами…

– Еду на большой скорости, поднимая пыль по всей улице, смотрю, кто-то на окраине села, скособочившись, бежит мне наперерез с толстой сумкой, — вклинился в разговор сам Бакен. – смотрю, а это Бекбаев. На голове у него помятая шляпа, одет в какой-то замызганный плащ. Я резко нажал на тормоза и крикнул ему из кабины: «ау, ни свет ни заря, куда путь держите? Случаем, не свататься ли? Давайте-ка я вас подвезу». Еще когда работал в автошколе. Раза три привозил ему сгор сено. Я подумал, что он опять с этой просьбой бежит ко мне.

– Отвези, дорогой, до аэропорта, если будет билет, хочу полететь в город, — сказал он умоляюще.

– Зачем вам аэропорт, вот я еду в город, садитесь, довезу вас, — говорю я ему от всей души. Бедняжка обрадовался, да и я был доволен, что есть спутник, с которым можно в дороге поговорить о том о сем. Только было он полез в кабину, я ему говорю: «Вы меня здесь подождите, а я на минутку заскочу в рабкооп, — сильно хлопнул дверцей и поехал. Захожу в рабкооп, а председатель, молодая женщина, и говорит: «Баке, надо отправить председателю облпотребсоюза флягу меда, давай сейчас съездим за ней на пасеку». Какие тут могут быть разговоры? А та пасека находилась в пятидесяти километрах от аула, в ущелье Карашокы, где непроходимые леса, крутые повороты, спуски и подъемы. Одним словом, дорога очень трудная и опасная. Но когда начальник просит, разве откажешься, а тем более, я знаю, как ко мне относится Макеш.

– Бакен нажал на акселератор и расхохотался. – вот так мы и поехали в дальнюю дорогу вдвоем. И солнце в тот день, бог дал, пекло, как огонь. По дороге от жары мучила жажда, руки-ноги немели, вот и приходилось останавливаться чуть ли не у каждого горного родника, а коль уж останавливались, непременно любовались высоким травостоем, цветами и уходили далеко от дороги. В общем, в Карашокы мы добрались только после обеда. Пасечник нас встретил восторженно. Грех жаловаться, бедняжка, как только меня увидит, не знает, куда посадить. На то есть свои причины. Однажды ездил по чабанам на джайляу и вечером заехал к нему. Приехал, как говорится, ко времени. У его жены начались предродовые схватки, сам он стоит у двери, вид жуткий, будто сам собирается рожать. Двух женщин-чабанов я впихнул в будку автолавки, а эту бедняжку с трудом усадил в кабину, и поехали в райцентр. А когда сдал ее ночью в роддом и не успел еще выйти из здания, слышу крик ребенка. В этот момент я почувствовал такое облегчение, словно сам родил. Тут уж – хоть верьте, хоть не верьте! – это действительно так и было. Да и вообще, когда рядом мучается другой человек, то и твоя душа не находит покоя.

–  Это не тот ли случай, когда из автолавки потерялись два японских платка? – вмешался в разговор Омаш.

– Эй, брось, два палатка – это же не цена человеческой жизни, — Бакен безразлино махнул рукой. – когда эту женщины выписалли из роддом, я ее с ребеночком отвез домой. Мой непутевый рыжебородый Федя завалил кабана и устроил крестины. Во время крестин он три раза громко крикнул ребенку на ухо: «Твоя имя Боря!» Это имя он дал в честь меня. Вот так и я русскому ребенку стал крестным отцом. Вот поэтому, как только увидит меня, он не помнит себя от радости. Федор, поддерживая нас под руки, провел в свой дом. В переднем углу поставил рядом два стула и посадил на них нас с Макеш. Потом заглянул в другую комнату и крикнул: «Маринка, знаешь, какие к нам гости приехали? Боря со своей супругой». Я рассмеялся. Макеш покраснела до корней волос. Она посмотрела на меня просительно – скажи, мол, что я вовсе не  «Супруга». Я же специально молчу. Мне хочется до конца довести эту мною начатую шутку… Короче, сидя у богатого дастрахана, мы разговорились на всю катушку. Говорили обо всем. Так провели вторую половину дня. Закончили все свои дела и собрались в дорогу. Стал заводить машину – не заводится. Обычно, только нажму стартер, она тут же и заурчит. А тут хоть на колени перед ней вставай – пыхтит, чихает, а толку никакого. «Гриппует, да?» — спрашивает Федя, обходя вокруг нас. «Эй, черт рыжий, все это –из-за тебя», — подумал я, потому что он весь день отговаривал, чтобы мы не уезжали. Хотел осмотреть двигатель, но темень, хоть глаз выколи. «Что будем делать?» — спросил я у Макеш, сидевший в кабине, укутавшись в мой пиджак. Она говорит: «Хорошо пахнет твой пиджак».  

 — «Ау, Маке, что будем делать, машина не заводится?» — и вправду расстроившись, говорю я ей. «Если она не заводится, что, мы ее толкать будем? Я уже начинаю мерзнуть», — промямлила она, прижимаясь ко мне. В таких случаях я не раскисал перед женщинами. Я говорю: «Если замерзла – зайдем в дом».

– Вот дьявол! – Омаш подскочил и ударился головой о крышу кабины.

– Эй, сиди не дрыгайся! – с укором сказал ему Бакен.

– Что? Захотел, чтобы Макеш стала твоей снохой? Пять моих детей и моя смуглая старушка не будут ее жертвой… Пусть будет она от нас подальше… Да, о чем я только что говорил? Так вот, поневоле нам пришлось переночевать у пасечника. А утром я только нажал на стартер, как машина вдруг заурчала. Оказывается, непутевый Федя намочил намочил свечи… К обеду подъехали к райцентру и вдруг вижу Бекбаева, который плетется пешком в сторону аэропорта со вчерашней сумой. Я его догнал и стал ему объяснять причину, почему не поехал вчера в город. Потом говорю ему: «Ага, поедем завтра ровно в девять утра, ждите меня в конце аула на шоссе». – «Э, ладно, какая разница – день сюда, день туда, пенсионеру куда спешить…» — сразу согласился старик и вернулся назад. «Утром заезжай за мной», — сказала и Макеш невеселым голосом.

– На другой день утром мы опять всей семьей провожали Бакена, — улыбаясь, сказал Омаш.

– Да, они все в голос кричат: «До свиданья, до свиданья!» Ну, а я опять поехал в рабкооп. Подъезжаю, смотрю…навстречу идет Макеш. «Баке, из Казпотребсоюза приехало крупное начальство. Ты его срочно отвези в Касиетты Кайнар. Если устанешь, переночуй, а завтра приедешь. А в город поедешь послезавтра», — дала она указание. Хочешь не хочешь, а ехать надо. Посадил я рядом с собой лысого очкарика и покатил в санаторий «Арасан», который находился за сто двадцать километров от нашего села. Гоню машину, только ветер свищет. Еду по берегу озера по проселочной дороге, аж пыль сзади стоит столбом. Спутник мой не то глухой, не то немой. Я и так и этак заглядываю ему в лицо – оно у него красное, мясистое и при каждом толчке машины тряслось, как вымя нашей пестрой коровы, когда она шла с пастбища. «Агасы, давайте сократим путь, расскажите что-нибудь», — говорю, повернувшись к нему. «Кто ты такой, чтобы тебе рассказывать?!» — по крайней мере мне так показалось, что он именно это и хотел сказать. Когда удивленными глазами уставился на меня. «Не хочешь рассказывать – пусть внутри у тебя все высохнет!» — подумал я и неторопливо закурил. Вдруг слышу: «Не курите!» Вот те раз, нет тебе уважительного слово «Прошу!» или еще как там, а нагло приказывает, словно родному сыну. Сами знаете, если кто заденет мое самолюбие…Думаю: «Коль витаешь в облаках, я тебя спущу на грешную землю». И тут я ему говорю: «Агасы, если в дальней дороге не курю, я засыпаю, такая же привычка, и ничего с ней не могу поделать. В прошлом году на этой же дороге чуть было не перевернул машину, на вашем месте тоже сидел какой-то начальник», — и в это время клубами пускаю дым. Он же, бедняжка, отворачивается от меня, морщится, пытается  открыть окно, а я ему: «Ойбой, сквозняк!» Не зная что делать, мой спутник вынул носовой платочек и закрыл им рот и ноздри… Мне окончательно захотелось поиграть на его нервах. Когда въехали в ущелье, он сказал приказным тоном: «Останови!… Надо подышать свежим воздухом». Я остановил машину, вышел вместе с ним из кабины и осмотрел всю машину. Вроде бы все в порядке. Потом я снова сел в кабину и говорю лысому толстяку: «Агасы, я сейчас нажму на тормоз, а вы посмотрите на задние фары, будут ли гореть?» Он продолжал стоять в той же франтоватой позе, будто не слышал, о чем его просили. Видно, брезговал грязным шофером, чтобы быть у него на побегушках. «Ладно, — думаю, — если этим брезгуешь, я для тебя еще кое-что похлеще придумаю». Я вышел из машины, ослабил в моторе две свечи и снова сел в кабину. Он тоже, кряхтя, влез в машину. Я нажал на стартер, мотор завизжал, но не заводился. Так некоторое время я помучился и говорю своему спутнику: «Ага, пойдите вперед и покрутите, пожалуйста, рукояткой». – «Сам крути», -* проговорил он злобно. «Мне нельзя, я буду нажимать на стартер», — настаиваю я. А что делать, ехать-то надо, сколько ни отнекивался, все-таки брезгливо взял рукоятку и пошел. Вот он уже ее крутил, вертел – ничего не получается. Слышу, как он пыхтит, кашляет, пот со лба рукавом вытирает. Тогда я выхожу из кабины, открываю капот, докручиваю до конца свечи. Потом ему тихо говорю: «Идемте, ага, я нашел причину». Поняв, что это за причина. Он посмотрел на меня презрительно и отвернулся. После этого мы больше нигде не задерживались, и, когда солнце было в зените, подъехали к Касиетти Кайнару. При расставании мой спутник сказал: «Твоего упрямства хватит и на сорок человек, мой джигит». – «Строгому человеку всегда кажусь упрямцем – это правда», — сказал я и поехал.

– Неправильно, Баке, — насупившись, сказал Омаш. – Не нужно было обращать внимание на характер пожилого человека.

– Твоя правда, наверное, я неправ. Но, думаю, такие промашки будут уроком и для других. Например. Этот толстяк понял, что, кроме него, тоже есть люди. Теперь он будет поосторожнее ступать по святой земле. А если в таких случаях ты промолчишь, другой промолчит, они могут так и на голову  сесть… Ладно, все это так, на другой день опять произошел интересный случай. На восходе солнца я вырулил на дорогу, смотрю, на ее обочине стоят около десяти человек. Это были люди, отдыхавшие в санатории. Оказывается, они вот уже в течение пяти дней никак не могут добраться до центра. Товары из автолавки были все распроданы несколькодней тому назад. Открываю дверь будки и предлагаю пассажирам садиться. Они один за одним влезли в будку, вдруг смотрю. Мои пассажиры обратно выскакивают, словно ошпаренные. «Что случилось?» — спрашиваю. «Воняет!» — закрыв ладонями лица, говорят они. Только тут я вспомнил, что в кузове лежали сумки с продуктами и со свежим мясом, предназначенные для городских ребят. Закрыл дверь и поехал. «Ах, как нехорошо, ах, как нехорошо!» Сижу и думаю: «Ну, как теперь я покажусь людям на глаза и что им теперь скажу?» Все переворачивается и горит внутри. Но, оказывается, это еще полбеды. На другой день, вернее, это уже был пятый день после «первой моей поездки в город», гляжу – по дороге идет Бекбаев, тут уж я не мог найти себе места и готов был провалиться сквозь землю: «Садитесь,поехали, ага», — других слов тут уже у меня не было. «Нет-нет, дорогой, я лучше на самолет, лучше на самолет», — не оглядываясь, он побежал трусцой… Вот так-то, братцы, теперь меня и называют лгуном.

Хоть рассказ Бакена и был смешным, но мы с Омашем не могли даже улыбнуться. В сердце словно воткнулась заноза, в душе появились горечь и жалость к нему. С раннего утра и до позднего вечера по горным хребтам и ухабам вечно вот так мотается, и все для людей же, а где ему честь и хвала? Костюм, что на нем, я видел еще года три тому назад, весь обтрепался, замаслился. Но никогда я не слышал от него, чтобы он на что-то пожаловался или же сказал бы: мол, устал, иссякли силы. Хоть ему уже и за сорок, но он выглядит намного моложе. На лице нет еще морщин, нет седины в его черных смолистых волосах. Может быть, это все оттого, что не обращает внимания на мелочи жизни, не треплет понапрасну нервы. А может быть, он и есть самый счастливый человек на свете…

Наша машина остановилась на окраине аула возле дома с синими воротами. Это был Бакена. Из ворот выскочили два карапуза, он их подхватил под мышки и пошагал в дом. Возле порога подцепил еще двух бесенят. Дети буквально облепили его со всех сторон: визжат, смеются – радуются приезда отца.

– Саним! Ау, Саним! Вот, твой деверь приехал из города. Пока, говорит, не вручу подарки снохе, домой не поеду, — сказал Бакен своим громким голосом. 

В прихожей, снимая куртку, смеется Омаш. «Ох, и хитрецы! – подумал я, покусывая губы. – Вот почему оказалась закрытой центральная улица…» Делать было нечего – купленную в подарок для сестренки белую косынку пришлось накинуть на плечи снохе. Этим не отделался, дорогие конфеты, купленные для маленьких племянниц, вручил мокроносым ребятишкам Бакена.

– Хватит, эй! – сказал Бакен, когда мои руки застучали по дну чемодана. – А эти батоны оставь Азекену. Они мягкие, пусть  пожует.

Азекен – мой отец. Не только мой, но и Бакена, и Омаша. Что с ним  — комиком – поделаешь, когда он шутит и со своим родным отцом, как с ровесником!

– Ладно, а то будешь жаловаться матери, что на полдороге ограбил тебя. Я тебе тоже что-то драгоценное подарю. – он повернулся к шкафу и стал что-то торопливо искать. Долго искал. Из шкафа посыпались скомканные рубашки, майки, всякое белье. Пол грязный, а ему и дела нет, что это все запачкается. Все вещи были новые, блестели на них этикетки. Товары из автолавки Бакен, кажется, хранил у себя дома.

– Бедный товар, не попавший в добрые руки покупателя, — бормотал Омаш себе под нос, собирая вещи.

Через некоторое время Бакен из всего этого хлама вытащил синий вельветовый костюм и положил его передо мной.

– Надень! – сказал он горделиво. – Алма-Атинская мода – это само собой, а здесь о тебе скажут – братишка Бакена. А если братишка Бакена не будет одеваться со вкусом – то я не Бакен. Тогда зачем я держу эту автолавку?.. Надевай!

– Надень, — проговорил и Омаш. – Как говорят: «Не съешь ты – съест собака». Если не ты, так другой наденет.

«Япырай, а?… Это уже лишнее», — подумал я, чувствуя неловкость. А взять хотелось, да и как не брать  бесплатную вещь, причем дефицитную вещь.

– Ты ведь меня знаешь… Когда узнал, что ты приедешь, так вот эту вещь хранил как зеницу ока. А то некоторые предлагали сверх цены даже свою жену, но я все-таки дождался тебя.

– Апырай, а! – говорю я, все еще не решаясь. – У тебя ведь семья… Возьми хоть деньги…

Я начал шарить по карманам, переживаю и думаю: «А вдруг не возьмет?» Не-ет, Бакен облизнул пальцы и не спеша начал отсчитывать десятки.

– Еще один червонец… – сказал он, поднимая указательный палец. – ты думаешь, это копейки стоит? Нет, брат, — рубли. То есть со восемьдесят рублей.

Омаш тут же отвернулся и затрясся от смеха. В гортани у него что-то хрипит. У, несчастный бедолага! Бакен же сидит себе как ни в чем не бывало и пересчитывает деньги.

– Ты что, и Какена обчистил? – сказала вышедшая из кухни сноха. – И не стыдно тебе продавать вещь, которая и гроша-то не стоит?…

– Но мы ведь тоже купили…надеваем – и ничего, — говорит Омаш, вытирая слезы.

– Не волнуйся, байбише, если в трудуную минуту не поможет брат, тогда что он за брат?! – сказал спокойно Бакен.

Я нутром сразу почувствовал что-то неладное. Быстро развернул «стовосьмидесятирублевый» вельветовый костюм и стал его рассматривать… Ах и хитрецы! Огромные красные пятна тянулись вдоль рукавов пиджака и пестрой дорожкой доходили до обшлагов. Если наденешь его, то – как пить дать – будешь похож на пятнистого тигра.

– Да, вино, — подтвердила и сноха. – Вот таких пять костюмов он запихнул под лавку. А когда машину сильно подбросило на ухабе, сверху упал ящик с кагором и разбился… Теперь сам видишь, что случилось. 

– Нас было четыре «пятнистых оленя», а с тобою стало пять, — словно успокаивая, хлопал меня по спине Омаш.

В это время открылась средняя дверь и в комнату вошел человек маленького роста в черном кожаном плаще. Шея его слилось с головой, талии не видно, круглый – одним словом, колобок. Ремень же с трудом обхватывал его живот. «Колбаса, — подумал я. – Полкило ветчины. Где-то я его видел, но не могу  припомнить».

– А, это ты, Токан?… ОТкуда катишься? – Бакен, раскачиваясь, встал с места.

– Ассалаумалейкум, Каке! – он протянул нам обоим руки и, расположившись на диване, повернул голову к Омашу:

– Дела у меня неплохи-и-ие, — приговорил он таким же тоном, давая намек на то, что, мол, кто ты такой, чтобы со мной разговаривать начальнически? «Ветчина» хоть и понял намек, но, не подав виду, обратился к нам. По его словам, он меня всем расхваливал: «Это мой земляк, он доброжелательный, общительный. Если приедет на родину, то обязательно хочу с ним встретиться и поговорить или хотя бы руку ему пожать». При разговоре он у меня спросил: «Помнишь, как мы вдвоем…» Ну хоть убей меня, я ничего не мог вспомнить… Токан, говорит?… Токан… Когда-то это был худощавый паренек, собиравший по аулам кожу, шерсть. Имя его тоже был Токан. Когда-то мы с ним вдвоем спрятались среди вещей в машине и доехали до райцентра. Потом в течение двух недель от меня несло дурным запахом… «Япырау! Неужели это тот худющий и провонявший Токан?»

– Это не ты ли когда-то по аулам собирал шерсть? – спросил я у него прямо.

У «Ветчины» резко изменилось лицо. Я сразу понял – это тот Токан. Тогда зачем его называть «Ветчиной». Токана – надо называть Токаном. А может быть, он сейчас уже не Токан…

– Ой, нашел мне тоже что вспоминать… раньше кто чего не творил? Даже немецкий писатель Бальзак выделывал шкуры. Что он, разве проиграл от этого? Наоборот, написал книгу «Шегренева кожа». Вот и Токан теперь директор одной из заготконтор, — сказал Бакен, ловко смягчив напряженную обстановку.

В отношении Бальзака я хотел кое-что дополнить и уточнить, но Токан вдруг заерзал на месте, то и дело поглядывая на часы. «Ну ладно, шерсть, кожа – это твое дело, но зачем сюда мешать Бальзака?» — подумал я, но вовремя прикусил свой язык.   

А Токан, словно раздумывая, сказал заискивающе:

– В ущелье Мукыр, пока Жанибек не перекочевал на джайляу, давай привезем одного барашка… Тут ведь рукой подать…

– Ойбаяу, ты говоришь «недалеко» — это ведь у черта на куличках, если только этот тот Мукыр, о котором ты говоришь?

Чувствую, теперь мучается не Токан, а Бакен. Как будто он ему что-то задолжал. Его широкий лоб покрылся капельками пота, большая фигура обмякла, и он стал таким жалким. А, ТОкан, уверенный в том, что тот никуда не денется, развалился на диване. Омаш же, то ли от жалости к брату, то ли от злости на Токана, сказал грубовато:

– Мы пошли! – потом взял мои чемоданы и направился к выходу. Я тоже направился следом за ним. За спиной у меня послышались слова: «Вот незадача, что мне делать?» — После чего мне почему-то его стало жалко.

Мы отошли от синих ворот уже на порядочное расстояние, но Омаш все молчал. Мне тоже не хотелось говорить. Мне почему-то вспомнились приключения Бакена, о которых тот так интересно рассказывал. Но, страннно, когда я о них вспомнил, мне вовсе не хотелось смеяться, а, наоборот, стало как-то тоскливо и грустно. И тут еще вдобавок вспомнил кожаный плащ Токана и замызганный, изношенный костюм брата…

– Ложь! – вдруг злобно выкрикнул Омаш. – Говорит: «Машина сломалась», а я своими глазами видел, как он утром на красном «жигуленке» куда-то мотался.

– С утра немало времени прошло. Может быть, действительно сломалась?..

– Ты тоже, как Бакен, раскис. Я знаю здешних мудрецов как свои пять пальцев… Этому Токану пять литров бензина дороже, чем человеческая жизнь. Ему жалко резину, я-то хорошо знаю ту дорогу.

– А, ему говори не говори – все одно. Мне уже надоело говорить. Гоняет автолавку, как собственную бричку. Иногда в полную будку, набитую товарами, сажал пассажиров. Вот посмотришь, это добрым не кончится.

– В этом районе его всякая сатана знает. Для одних он Боря, для других Бакен, кто его остановит, кто наставит на проведеный путь? Два года назад, когда еще работал на «КрАзе», даже милиционера обвел вокруг пальца.

– А так… – сказал Омаш. – Однажды холодным осенним днем Бакен приходит к соседу, милиционеру, и просит помочь ему привезти с гор сено. Сам знаешь, соседская просьба, это как закон – безотказна, это взаимовыручка. Ну вот сосед и согласился. По словам самого Бакена, вдвоем они приехали в горы. Подъехали к опушке леса, где стояла копна сена, загрузили ее в машину и вернулись в аул… А назавтра по аулу пошли слухи: «Прямо в полдень украли копну сена. И куда только смотрит милиция? Разве органы милиции останутся в стороне. Вот и вызывают соседа Бакена и поручают ему разыскать воров. Сосед Бакена дает обещание: «Найду, хоть из-под земли достану, уничтожу», — с такими угрозами он приезжает на место преступления… а там лежит пустая бутылка из-под выпитой вчера с Бакеном водки. Да, лежит «Пшеничная», а копны нет… «Сволочь ты! – говорит Бакену, приехав домой. – А я-то, дурак, считал тебя человеком, а осла — животным». «Ты сперва узнай, что из нас сволосчь, — говорит Бакен, наступая на него. – Кто дал право отнимать у женщины-одиночки, страдавшей всю свою жизнь, перенесшей все тяготы, голод и холод, тот сенокосный участок? Она ведь тридцать лет проработала в этом совхозе, а теперь кто виноват – я или директор совхоза? Кто заставил плакать бедную старушку, когда она обратилась к вам? И как вы ее встретили? «Если хоть ногой своей ступишь на госудаственный участок, составлю акт и отправлю куда следует», — кто такими словами напугал женщины, товарищ лейтенант, — я или вы?»    

– Хвтило, — сказал Омаш, когда мы уже подходили к нашему дому. – Лишь бы был здоров и невредим, где бы он ни находился…

… Погостив несколько дней у родителей, я собрался в обратную дорогу. На этот раз Бакен не проважал меня в аэропорт. Я услышал от Омаша: «Возвращаясь из ущелья Мукыр, перевернулась машина, и по чистой случайности Бакен отделался только вывихом стопы…»

            ***

Не прошло и полгода, а я вот снова сижу дома, в родном ауле. Конечно, не стоило так быстро, как на парусах, мчаться сюда за столько километров, когда грязь и слякоть в соеннюю пору на Алтае. Ничего не поделаешь, письмо Омаша заставило торопиться, он писал: «Положение трудное, выезжай срочно». Действительно, все родственники были обеспокоены. Всех расстроило непростое дело Бакена.  Оказывается, недавно была ревизия и установила недостачу у Бакена на полторы тысячи рублей. Его освободили от работы. Есть и предположение, что его дело могут передать в следственные органы. «Пока никто не пронюхал, надо возместить недостачу, тогда все уладим. Только никому ни слова, держи язык за зубами», — советовала Макеш. Бакен же известил всех своих родственников об этом. Рассказали кому родичи или нет, пока что неизвестно. Вот теперь собрались все на большой совет. Но решение всеми было принято еще до совета, то есть сделать денежный сбор с каждой семьи по сто рублей. Одним словом, вопросы: что будем делать и как его будем спасать? – были сняты. Теперь вопрос стоял о том, как это могло случиться?

– Сколько раз я ему говорил, не берись ты за это дело, оно тебе вовсе не подходит, — сказал отец, сидевший в переднем углу. – Не-ет, не послушал. Не прошло и полугода с поступления на эту чертову работу, заплатил тогда пятьсот рублей. И в тот раз я его предупредил. Опять не послушал. Не зря говорят: сам не знает и других слушать не хочет. 

         – В то время и я ему тоже говрила, — сказала и мама. – в этот раз ты продал гнедую кобылу свою и избавился от недостачи, а в следующую ревизию чем будешь рассчитываться, бедняжка? – сказала я ему, а он мне что ответил, непутевый? «До следующего раза жеребенок станет кобылой», — говорит он мне со смехом. Вот, теперь смейся…

– А действительно, где та гнедая кобыла? Сейчас инстересно было бы посмотреть? – Бакен хотел схитрить. Но, кроме него, никто не обратил на это внимания.

– Она еще не кобылица, — сказал Омаш. Потом он достал из-под мышки коричневую тетрадь и протянул мне: — Вот посмотри, здесь вся  торговля Бакена.

Действительно, ничего нельзя было понять в этих каракулях: где карандашом, где ручкой, написано разным почерком, разобрать трудно. И все-таки некоторые имена и цифры я начал различать.

– Только не пропускай ничего! – сразу, чуть не в один голос закричали сидевшие в комнате.

А он хоть бы что, сидит себе и посмеивается:

– «Токтамурат – одна бутылка… Бекболат – две «красных»…  Мунира – одни панталоны…» 

– Правильно. Читай все. Это все деньги, у каждой вещи есть своя цена, — сказал Бакен серьезно.

Лицо у снохи покрылось краской. Я предложил «выразительное чтение»:

– «Гульгайша – пять пачек чая… Умит – семь кило сахара… Хромая старуха из Коксая – двадцать рублей… рыжий старик из Акшокы – пятнадцать рублей…»

– Ау. А это кто такие? – отец посмотрел на Бакена.

– Если бы знал, разве бы я их записывал?.. Ту хромую старуху надо зачеркнуть, ее долг заплатил сын. А от рыжего старика толку уже нет – в прошлом месяце отдал богу душу.

– Хватит, оставь эту бумагу, — рассердившись, сказал отец. – Ума нет у работников ракоопа. Кому доверили торговлю?! Жаль,нет у меня власти, а то бы я сначала разогнал это начальство. И что это за шарашкина контора?!

Но, кроме Бакена, никто и не притронулся к пиалам, он же с аппетитом поглащал баурсаки, его аж пот прошиб. Через некоторое время все тихо начали вставать из-за стола. Потом молча направились к двери. Говорил один Бакен.

– Утром будьте готовы, эй! – сказал он нам с Омашем. – Поедем в горы косить сено. Живой человек должен устраивать жизнь…

                                                 ***

         Полдень. Неподалеку от аула, в предгорье, косим траву, «живые устраиваем жизнь». С солнечной стороны травостой хороший, косы с трудом протягиваем. Уже много скошено, конечно, это не мы с Бакеном столько повалили травы, а Омаш. Пока мы дошли до половины валков, он уже два раза спустился вниз и опять нас нагоняет. Со мной все понтяно, мои руки, кроме ручки ничего тяжелого не поднимали, после этого трудно приспособиться к крестьянскому труду. Бакен тоже хоть и живет здесь, а не может косить, все время обращается к Омашу, чтобы тот подправил ему косу. Это еще полбеды. Когда он махал косой, то она у него цеплялась то за камень, то втыкалась в землю. Он рассердился и говорит: «Коса никуда не годня», — потом взял и зашвырнул ее в сторону.

– Раньше, когда работал в автошколе, — сказал он, степенно садясь на зеленую траву, — думаешь, руки доходили до такой работы? Соберу, бывало, курсантов, привезу сюда и расставлю по всему полю. Сено само косится, само укладывается. Я видел его аккуратно уложенным у сарая. Да и корову кормили тоже курсанты. в то время у меня не было заботы нарубить дров, растопит печь – все они, милые, делали. – Бакен глубоко вздохнул. Потом он долго массажировал левую ногу. Еще вчера я заметил, что он немножко прихрамывал. – Весной, когда ездил в ущелье Мукыр…а, это тогда, когда ты приезжал, я вывихнул стопу, все еще болит, окаянная. Видимо, скопилась внутри жидкость, иногда ноет, спасу нету.

Когда он снял носок, я невольно вздрогнул: стопа посинела и опухла. Как же он ходит с такой ногой? Не знаю почему, но я опять вспомнил кожаную куртку Токана.

– Ничего, — сказал Баке, — ночью подержу в соленой воде. Вот увидишь, утром буду бегать, как тулпар. Самое главное – чтобы голова была цела! Важно одно, как скосить и собрать сено? А остальное  — чепуха. Как в прошлые годы, помощников нет. Вчера обратился к старым друзьям, но они отнеслись к этому с прохладицей. Вот бестии, когда работал на автолавке, все называли: «Баке, Баке!» Теперь, скривив губы, говорят «Бакен»…

– Домой надо, Баке, — сказал Омаш, поднимаясь вверх. – Пока мы пешком дойдем…

– Зачем пешком? Выйдем на трассу, а там машины идут одна за другой. – Бакен спрятал косы в густую траву, а потом понюхал.

– Ох, и запах! Вечером положишь перед коровой, ах, как жрет! Но нет теперь автолавки…

… Прямо по посевам подсолнуха идем, спешим к трассе. Хромая на левую ногу, за нами поспевает и Бакен, а иногда даже обгоняет нас. Настроение у него бодрое. Интересными рассказами подзадоривает Омаша. Все разговоры об одном – об автолавке, потом начинают оба смеяться.

– Помнишь цейлонский чай, когда еще работал на автолавке?.. – хохочет Бакен.

– Как не помнить. Ты же все палки автолавки обклеил этикетками от цейлонского чая, который в райцентре продавали из-под прилавка. Все животноводы удивлялись: «Пай-пай, разве бывает такой чай?»

– Потом на собрании рабкоопа они говорили: «Мы цейлонский чай видим только на фотографиях». Такой шум тогда они подняли.

Кто знает, сколько бы еще продолжался этот разговор, если бы Бакен вдруг не закричал:

– Вон идет! Говорил же я вам, если дойдем до трассы, будем живы. Едет, едет! – и побежал туда. Он был словно пятилетний ребенок, который бежит встречать своего отца. Сейчас остановит машину, а потом скажет: «Меня все знают».

Красная легковая машины мчалась, оставляя за собой шлейф пыли. Навстречу ей, хромая на левую ногу, торопится Бакен. На взгорке вдруг споткнулся и упал, потом встал и опять пошел. Кажется, ушибся, теперь двигался с трудом. В это время машина выехала из-за подсолнухов и скрылась в овраге.

– Токан! – громко сказал Омаш. – Токан ведь! Директор заготконторы…

Вслед за машиной в овраге скрылся и Бакен. Мы тоже побежали трусцой. Когда поднялись на взгорок, то увидели – внизу стоял Бакен, низко опустив голову… Один столя… Огненно-красная машина быстро удалялась в сторону райцентра, оставляя клубы пыли.

– Не узнал, — сказал Бакен, что-то еще бормоча. – не заметил, снова сказал он. – Нога сильно ноет, нет терпения! – и резко сел на обочину дороги.

Он мне показался ссутулившимсяю, обессиленным человеком.

Всю свою жизнь не унывающий Бакен вдруг скис.

Дидахмет
Әшімханұлы
logo